«Мама, с моим сердцем что-то не так. Завтра меня должны прооперировать». Голос моей двадцатиоднолетней дочери раздался из телефонной трубки в 21:40 во вторник вечером, пока я стояла у кухонной раковины, и мои руки все еще были мокрыми от мыльной воды. Эмили рыдала так сильно, что я едва могла ее разобрать, но я уловила слова: операция на сердце, экстренная ситуация и двадцать четыре тысячи долларов. В считанные минуты я уже ехала на север сквозь темноту к частной клинике неподалеку от ее университета, вцепившись в руль и молясь, чтобы успеть вовремя.
Я прибыла в хирургический центр Уэстбрук вскоре после четырех часов утра и провела часы в ожидании под ярким светом помещения, больше похожего на вестибюль дорогого отеля, чем на больницу. Когда медсестра наконец провела меня в палату восстановления Эмили, мои колени едва не подогнулись. Ее лицо было замотано толстым слоем марли, фиолетовые синяки темнели на коже под опухшими глазами, а пластиковая шина закрывала нос. Она утверждала, что во время операции у нее возникла аллергическая реакция, но когда я попросила поговорить с ее хирургом перед тем, как оплатить оставшиеся 14 600 долларов, я обнаружила, что с ее сердцем никогда ничего не было не так.
Меня зовут Дайан Уолш. Мне пятьдесят два года, и я двадцать шесть лет проработала зубным гигиенистом, большую часть этого времени воспитывая Эмили в одиночку. Ее отец, Грег, ушел, когда ей было пять лет, в конце концов переехав в Аризону и став тем типом родителей, которые вспоминают о днях рождения только тогда, когда им кто-то напоминает. У нас с Эмили были свои ритуалы: блинчики по субботам, поездки в заповедники, рождественские украшения, которые мы никогда не снимали до Нового года, и долгие разговоры за кухонным столом. Она любила дикую природу с самого детства, и я провела бесчисленное количество дневных часов, притворяясь, что меня так же завораживают саламандры, как и ее. Когда ее приняли в Университет Халстона на факультет охраны окружающей среды, я гордилась ею настолько, что расплакалась прямо в продуктовом магазине. Она хотела когда-нибудь работать в Службе национальных парков, и я годами брала дополнительные смены, чтобы помочь этой мечте осуществиться. В некоторые месяцы мне удавалось откладывать всего по пятьдесят долларов на ее образовательный счет; в другие месяцы, когда работы было много, я откладывала по двести. Стипендии и эти сбережения покрыли большую часть ее первых двух лет учебы, пока Эмили работала по десять часов в неделю в университетской библиотеке, чтобы помогать с арендной платой и продуктами. Она бережливо относилась к деньгам, или, по крайней мере, я так думала. Это была девушка, которая однажды вернула свитер, найдя его в интернете на восемь долларов дешевле. Однако за последние несколько месяцев наши разговоры стали короче. Она жаловалась на усталость, головные боли и проблемы со сном, но каждый раз, когда я предлагала приехать, она настаивала, что занята учебой. Она избегала видеозвонков и редко присылала фотографии. На День благодарения она практически постоянно ходила в безразмерном сером худи и исчезала каждый раз, когда кто-то доставал фотоаппарат. Я решила, что она просто адаптируется к нагрузкам университетской жизни. А затем последовал ее панический звонок об опасном для жизни заболевании сердца.
Она сказала мне, что частная клиника назначила срочную операцию на следующее утро, что процедура обойдется почти в 24 000 долларов, и что она уже внесла задаток. Я была настолько испугана, что пообещала помочь еще до того, как попросила показать диагноз или поговорить с врачом. Во время поездки я прокручивала в голове каждый разговор, в котором она упоминала о плохом самочувствии, гадая, не пропустила ли я симптомы, которые должны были меня насторожить. На заправке после часа ночи я позвонила в хирургический центр Уэстбрук, и мне ответили, что персонал не может обсуждать медицинскую информацию совершеннолетнего пациента без разрешения. Я приняла это, потому что понимала важность врачебной тайны, но цеплялась за заверения администратора о том, что Эмили спокойно отдыхает. Когда я наконец добралась до клиники, медсестра сказала мне, что она уже находится в предоперационной палате и не может принимать посетителей. В 6:30 персонал сообщил мне, что процедура началась. К концу утра Эмили перевели в палату восстановления. Я поспешила к ней, ожидая услышать о сердечных осложнениях и хирургическом лечении, но обнаружила, что ее лицо почти полностью забинтовано. Она сказала, что у нее возникла сильная реакция кожи во время операции, и умоляла не задавать вопросов, потому что ей больно. Затем она попросила меня оплатить оставшуюся сумму внизу. Я согласилась поговорить с отделом оплаты, но настаивала на том, чтобы сначала понять, что произошло. Хирург, доктор Алан Прескотт, выглядел удивленным, когда я упомянула экстренную операцию на сердце. Он спросил, обсуждала ли Эмили со мной это лечение, а затем объяснил, что не может делиться ее личными медицинскими данными без ее разрешения. Его реакции было достаточно, чтобы я вернулась наверх. Я спросила Эмили напрямую, делали ли ей операцию на сердце. После долгой паузы она прошептала: «Нет, мама. Я изменила лицо».
Я сидела подле ее кровати, глядя на дочь, к которой мчалась всю ночь. Эмили призналась, что перенесла пластическую операцию на носу и подбородке — процедуры, которые она планировала неделями, но стыдилась обсудить со мной. С ее разрешения доктор Прескотт вернулся и подтвердил, что провел ринопластику и уменьшение подбородка. Отеки, синяки и повязки на лице были обычными послеоперационными последствиями, а не проявлением аллергической реакции. Эмили консультировалась с ним два месяца назад и запланировала операцию за шесть недель до ее проведения. Никакой экстренной ситуации не было, и диагноз заболевания сердца ей не ставился. По словам хирурга, она сказала в клинике, что семья поддерживает ее решение, и, будучи совершеннолетней, сама заполнила необходимые документы о согласии. После его ухода я спросила, где она взяла деньги. Она призналась, что использовала почти 10 000 долларов из своих личных сбережений, включая зарплату за работу в библиотеке и деньги, которые я давала ей на жизнь, в качестве первого взноса.
Оставшаяся сумма была оформлена в кредит через клинику. Я подумала о годах, когда работала по субботам, чтобы она могла окончить университет без огромных долгов, затем посмотрела в ее испуганные глаза и пыталась понять, почему она рискнула своим образованием ради изменения внешности. Когда я спросила, почему она не рассказала мне, она ответила, что знала: я буду против. Я сказала ей, что задавать вопросы — не значит отказываться понять. Долгое время она лежала лицом к окну, пока я сидела в тишине. Затем я вспомнила об отсутствующих фотографиях, худи и ее растущем нежелании разговаривать по видеосвязи. Я спросила, не произошло ли что-то в учебе или с друзьями. Эмили заплакала, и объяснение стало всплывать обрывками. Несколько месяцев назад кто-то сделал неудачную фотографию, где она смеялась на вечеринке. Снимок разошелся по студенческим групповым чатам, где люди насмехались над ее носом и подбородком. Кто-то отредактировал изображение, утрировав ее черты лица, и этот жестокий вариант распространился еще дальше. Студенты отпускали шуточки, когда она проходила мимо них в столовой, подражали ее смеху и рисовали оскорбительные картинки возле ее комнаты в общежитии. Эмили замкнулась в себе, перестала фотографироваться и стала ходить на занятия длинными путями, чтобы не сталкиваться с теми, кто узнавал то изображение. Ее унижали так часто, что в конце концов она не могла смотреть на себя в зеркало, не слыша их комментариев. Когда я спросила, почему она не доверилась мне, она сказала, что я, скорее всего, назвала бы тех студентов незрелыми и посоветовала бы игнорировать их. Я знала, что она права насчет совета, который я бы дала, и понимала, почему он мог показаться бесполезным человеку, которому приходилось видеть этих людей каждый день. Я держала ее за руку и спросила, кто помогал ей справляться с этой травлей. Она ответила, что ее парень, Райан, был ее главной поддержкой и даже помог ей найти доктора Прескотта. Я встречалась с Райаном дважды и находила его обаятельным, вежливым и амбициозным. Он учился с намерением поступить на юридический факультет и всегда был уважителен в моем присутствии. Тем не менее, меня кое-что насторожило, когда Эмили описала, как сильно он подталкивал ее к операции. Я спросила, убеждал ли он ее хоть раз в том, что ей не нужно менять внешность, чтобы заслуживать любви. Она замешкалась, прежде чем ответить, что он просто хотел, чтобы она была счастлива. Я не стала давить на нее, пока она восстанавливалась. На следующее утро я помогла ей выписаться из клиники, и мы переехали в отель неподалеку от кампуса, чтобы я могла ухаживать за ней после операции. Я отказалась оплачивать оставшийся счет за хирургию без предварительного изучения ее кредитного договора и ясно дала понять, что согласие ухаживать за ней не означает взятие на себя ответственности за долг, который она взвалила на себя путем обмана. В отеле я купила мягкую еду, охлаждающие пакеты и все необходимые средства, указанные в инструкции по выписке, и устроилась рядом с ней, пока она отдыхала. Днем позвонил Райан. Он показался мне смущенным, когда узнал, что я знаю об операции, и когда я спросила, знал ли он о намерении Эмили сказать мне об экстренной операции на сердце, он ушел от прямого ответа. Позже Эмили показала мне их переписку, надеясь доказать, что он поддерживал ее. Некоторые сообщения были ласковыми, но в других неоднократно звучали обещания, что после операции она наконец-то сможет спокойно появляться на людях. Одно из сообщений намекало, что они смогут начать проводить время с его друзьями, как только она «исправит свое лицо».
Я спросила, почему он продолжает гулять с этими друзьями, пока Эмили сидит дома. Она ответила, что они решили, будто так будет проще, пока травля не прекратится. Этот ответ тревожил меня еще сильнее. Затем Эмили призналась, что перестала общаться с Майей, своей бывшей соседкой по комнате и лучшей подругой, потому что Майя обвинила Райана в том, что он сплетничает о ней за ее спиной. С разрешения Эмили я позвонила Майе, которая сказала, что сохранила скриншоты из студенческого группового чата, где изначально распространялась та фотография. Сначала Райан защищал Эмили. Но после того как друзья начали дразнить его из-за встреч с ней, он стал смеяться вместе с ними и в конце концов сам начал шутить над ее внешностью. В одном из сообщений он высмеивал ее подбородок; в другом — уверял группу, что она работает над тем, чтобы «исправить свой внешний вид». Эмили смотрела на скриншоты, не в силах сопоставить их с парнем, который уговаривал ее пойти к пластическому хирургу. Той ночью мы перечитали их переписку за несколько месяцев. Его ранние сообщения призывали ее игнорировать травлю, но постепенно он начал предлагать техники макияжа, присылать фотографии моделей, рекомендовать консультации у пластических хирургов и намекать, что их отношения улучшатся, как только она почувствует себя достаточно уверенно, чтобы появляться с его друзьями. Он знал, что она потратит деньги, предназначавшиеся для учебы, но все равно убеждал ее не откладывать операцию. Ближе к полуночи Эмили нашла сообщение, в котором она спрашивала, будет ли Райан по-прежнему любить ее, если она никогда не изменит свое лицо. Он ответил, что любит ее, но хотел бы, чтобы она что-то сделала со своей неуверенностью, которая мешает их отношениям. Она отложила телефон и зарыдала. Операция, которую она перенесла, была не просто попыткой сбежать от жестоких незнакомцев; это была отчаянная попытка сохранить любовь человека, который тихо примкнул к их жестокости.
Что ты думаешь об этом? Пожалуйста, оставь своё мнение в комментариях и поделись этой историей!Если бы вы могли дать один совет любому герою этой истории, какой бы это был совет? Давайте обсудим это в комментариях на Facebook.
