Мне казалось, что моя дочь просто приводит домой поужинать одинокую девочку. После того как Амели не стало, именно этот ребёнок остался единственным человеком, понимавшим моё горе. Но год спустя я узнала, что Амелия оставила последнее желание, а Патриция боялась мне о нём рассказать.
— Брось это, — произнесла я, хотя ещё толком не понимала, что она держит в руках.
Патриция замерла под липой, прижав обе руки к груди, а на её запястьях чернели следы земли.
— Патриция, — повторила я. — Что ты раскапываешь?
В этот момент между её испачканными пальцами мелькнул уголок запечатанного пластикового пакета.
Внутри лежал сложенный лист бумаги.
— Что ты раскапываешь?
Почерк принадлежал Амелии.
Моей дочери не было уже год.
— Вы даже не представляете, какую правду я от вас скрывала, — прошептала Патриция.
До того утра Патриция была лишь тихой девочкой, которую Амелия каждый четверг приводила на ужин.
— Мам, — шепнула она, — можно ей остаться поужинать?
Моей дочери не было уже год.
Патриция стояла чуть позади, застегнув тонкое пальто до самого подбородка.
Амелия посмотрела на меня взглядом, в котором читалось: «Пожалуйста, не задавай лишних вопросов».
— Конечно, — ответила я. — Я приготовила лазанью.
Патриция моргнула. — Спасибо, мэм.
— Можешь называть меня Таррин.
— Я Патриция.
— Пэтти, — быстро поправила её Амелия, тепло улыбнувшись. — Я зову её Пэтти.
— Я приготовила лазанью.
Патриция опустила глаза, пряча едва заметную улыбку.
Сначала Амелия каждый раз спрашивала разрешения. Потом я просто стала готовить больше чесночного хлеба.
Патриция ела осторожно, так, будто каждый кусочек требовал особого позволения. И слишком часто говорила «спасибо».
Однажды ночью я застала Амелию за тем, как она прятала в рюкзак два завёрнутых бутерброда.
— Амелия.
Амелия спрашивала каждый раз.
Она замерла.
— Что это?
— Обед.
— В школе же кормят обедами.
— У Пэтти не всегда есть деньги на обед.
— Её вообще нормально кормят?
— Что это?
Лицо Амелии замкнулось.
— Мам, не раздувай из этого трагедию.
— Я просто спрашиваю, всё ли у неё в порядке.
— У неё никого нет, — сказала Амелия. — Но так быть не должно.
После ужина девочки исчезали в комнате Амелии, шушукаясь за закрытой дверью.
— Я просто спрашиваю, всё ли у неё в порядке.
Стоило мне постучать, как шёпот умолкал.
Сначала я не придавала этому значения. Амелии было шестнадцать, и мне хотелось ей доверять.
Но со временем вопросы Амелии изменились.
— Мам, — спросила она как-то вечером, — может ли человек стать семьёй, даже если он не родился ею?
Я бросила на неё взгляд. — К чему это ты?
Я не стала развивать тему.
— Ни к чему, — ответила она, слишком резко составляя тарелки в стопку.
— Да, — осторожно произнесла я. — Люди становятся семьёй по-разному.
— Но официально?
Я выключила кран. — Это значит бумажная волокита. Взрослые. Правила.
— А если её могут перевести в другое место ещё до того, как кто-то успеет спросить?
— Это значит бумажная волокита.
Это заставило меня остановиться.
Я повернулась к ней лицом. — Мы говорим о Патриции?
Амелия посмотрела на лестницу.
— Мам, пожалуйста.
— Пожалуйста, что?
— Не заставляй её чувствовать себя социальным проектом.
— Я не пытаюсь.
— Мам, пожалуйста.
— Она и так везде чувствует себя именно так.
Я понизила голос. — Она в безопасности?
Амелия сглотнула. — Ей ничего не угрожает. Она просто… временно здесь.
— В смысле временно?
— Она не знает, где окажется в следующий раз.
Наверху скрипнули шаги Патриции.
— Она просто… временно здесь.
— Только не сегодня, — прошептала Амелия. — Пожалуйста.
И я отступила.
Несколько недель спустя я услышала, как Патриция плачет за дверью комнаты Амелии.
— А что, если она откажет? — шептала Патриция.
— Не откажет, — отвечала Амелия.
— Ты не можешь знать наверняка.
— Только не сегодня.
— Я знаю свою маму, Пэтти.
Я постучала.
В комнате мгновенно воцарилась тишина.
— Девочки? Полотенца.
— Мы одеты, — слишком бодро отозвалась Амелия.
Я открыла дверь.
— Я знаю свою маму, Пэтти.
Амелия сидела на полу, скрестив ноги. Патриция вытирала лицо рукавом. Между ними лежал блокнот, но Амелия успела захлопнуть его до того, как я успела разглядеть страницу.
— Над чем это вы тут трудитесь? — спросила я.
— Домашка, — ответила Амелия.
— От домашнего задания Патриция плачет?
Амелия спрятала блокнот за коленку. — Это сложный проект.
— От домашнего задания Патриция плачет?
— Тогда, может быть, я смогу помочь.
— Нет, — выпалили они хором.
Я посмотрела на Амелию. — Всё в порядке?
Она улыбнулась, но глаза остались холодными.
— Всё хорошо, мам.
Всё было совсем не хорошо.
Но я доверяла ей.
— Всё в порядке?
А на следующий день Амелия не вернулась домой.
В четверть пятого я отправила два сообщения.
К половине шестого её телефон уже не отвечал — звонки уходили на автоответчик.
В шесть я позвонила шерифу Уокеру.
— Когда вы в последний раз с ней созванивались? — спросил он.
Я отправила два сообщения.
— Сегодня утром. Она ушла в школу.
— Были какие-то ссоры?
— Нет. Амелия бы не стала просто так пропадать.
— Вы звонили её лучшей подруге?
У меня внутри всё похолодело.
Патриция ответила на звонок сбивчивым дыханием.
— Она ушла в школу.
— Таррин?
— Где Амелия?
— Я не знаю.
— Она была с тобой после школы?
— Она собиралась идти со мной, — всхлипнула Патриция. — А потом сказала, что ей нужно сначала закончить одно дело.
— Какое дело?
— Она не сказала мне.
— Где Амелия?
Шериф Уокер приехал меньше чем через час. Я отвечала на каждый вопрос, пока он не перевёл взгляд на мой кухонный стол.
— Мне нужно снова поговорить с Патрицией.
— Она ничего не знает.
— Возможно. Но дети рассказывают друг другу то, о чём молчат со взрослыми.
Мне хотелось возразить.
— Она ничего не знает.
И тут в моей голове прозвучал голос Амелии:
Я знаю свою маму.
Может быть, я знала недостаточно.
Два часа спустя шериф Уокер вернулся на мою кухню.
Он снял шляпу.
Я знаю свою маму.
В тот момент я всё поняла.
— Нет, — произнесла я.
— Таррин…
— Нет.
— Мне так жаль. Они нашли Амелию возле лесной тропинки, — мягко сказал он. — Она лежала в стороне от главной дороги.
— Она пострадала?
— Мне так жаль. Нет. Никаких следов преступления. Никаких признаков насилия.
— Тогда почему она не вернулась домой?! — закричала я.
Его глаза наполнились слезами.
— Врачи считают, что произошла внезапная остановка сердца. Возможно, невыявленный порок.
— Этого не может быть.
— Ей было 16.
Его глаза наполнились слезами.
— Я понимаю, Таррин.
Я опустилась на колени прямо на кухонный пол.
Несколько недель я не могла переступить порог комнаты Амелии.
Люди приходили, приносили еду в контейнерах и говорили сочувственными голосами. Я узнала, насколько больно могут ранить добрые слова, если они звучат неуместно.
Патриция тоже приходила.
— Я знаю, Таррин.
Через три дня после похорон она стояла на моём крыльце с жёлтой кружкой в руке.
— Амелии нравилась эта… из моего прежнего места, — тихо сказала она.
Я взяла кружку дрожащими руками.
— Ты можешь войти, детка, — произнесла я.
Каким-то образом она продолжала приходить.
Я взяла кружку дрожащими руками.
В какие-то дни она сидела за моим кухонным столом. В другие — мыла посуду раньше, чем я успевала её остановить.
Однажды днем я застала Патрицию за протиранием столешниц, которые и так блестели чистотой.
— Тебе не нужно заслуживать право находиться здесь, — сказала я.
Она замерла с тряпкой в руке. — Я не заслуживаю.
— Патриция.
Она подняла на меня глаза, и я наконец увидела, насколько она на самом деле ребёнок.
Она сидела за моим кухонным столом.
— Я просто не умею быть где-то просто так, — прошептала она.
Именно в тот день я поняла, за что Амелия так сильно её любила.
Когда месяцы спустя мне позвонили из органов опеки, я не дала женщине закончить её заученную речь.
— Патрицию переводят в другое место? — спросила я.
— Возможно изменение условий размещения.
— Патрицию переводят в другое место?
— Как далеко?
— Это зависит от доступности мест.
— Она только что потеряла лучшую подругу.
— Таррин, я всё понимаю, но решения о размещении принимаются с учётом множества факторов.
— Нет, — сжав телефон в руке, произнесла я. — Она потеряла уже достаточно. Скажите, что мне сделать, чтобы оставить её здесь.
— Как далеко?
— Таррин, вы горюете.
— Да. И я всё ещё взрослая женщина. Высылайте мне бланки.
Процесс был тяжёлым. Ожидание оказалось бы ещё хуже. Я подписывала бумаги, отвечала на вопросы, проходила проверки и продолжала идти вперёд.
Спустя десять месяцев после похорон Амелии Патриция переехала в нашу гостевую комнату.
— Таррин, вы горюете.
Увидев новые простыни и синее одеяло, она захлопала глазами, сдерживая слёзы.
— Тебе не нравится? — спросила я.
Она дотронулась до одеяла. — Вы ведь спросили, какой цвет мне нравится.
Какое-то время казалось, что мы действительно идём на поправку.
А потом появились трещины.
— Тебе не нравится?
Стоило мне произнести имя Амелии, как Патриция бледнела. Если я заводила речь о её мечтах, она молча выходила из комнаты.
Однажды вечером я застала её за тем, как она смотрела на улицу через кухонное окно.
— Патриция, что произошло под тем деревом?
— Ничего.
— Тогда выйди со мной на улицу.
Лицо девочки побелело.
Вот оно.
— Тогда выйди со мной на улицу.
За пару недель до годовщины я обмолвилась: «Я нашла зимнюю куртку Амелии».
Патриция выронила ложку. Суп плеснулся на стол.
— Я сейчас уберу.
— Перестань всё время убирать.
Она замерла.
— Перестань всё время убирать.
— Каждый раз, когда я произношу имя своей дочери, у тебя такой вид, будто ты задерживаешь дыхание под водой.
— Пожалуйста, не спрашивайте меня об этом.
— Я месяцами пыталась не спрашивать.
Я откинулась на спинку стула. — Что ты от меня скрываешь?
— Ничего.
Она бросилась в свою комнату и захлопнула дверь.
— Пожалуйста, не спрашивайте меня об этом.
На рассвете я заметила Патрицию под липой — она ожесточённо разгребала землю голыми руками.
Я выбежала на улицу босиком.
— Патриция, прекрати! — Я схватила её за плечо. — Что ты делаешь?
— Я не могу оставлять это здесь ни на один день больше! — всхлипнула она.
— Оставлять что?
Она вытащила из земли запечатанный пластиковый пакет.
— Патриция, прекрати!
Внутри оказались сложенный лист бумаги, фотография и исписанный лист из блокнота.
Я закричала.
Потому что слова моей дочери были закопаны всего в двадцати шагах от дома.
— Как ты могла молчать столько времени?!
Патриция протянула мне пакет. — Прочитайте, пожалуйста.
Сначала выпала фотография.
Я закричала.
Та самая, что висела на холодильнике. Мы с Амелией за кухонным столом, а рядом сидит нарисованная синей ручкой Патриция.
Ниже Амелия вывела:
«Мам, я и, может быть, Пэтти когда-нибудь».
Мир вокруг качнулся.
Я развернула письмо.
«Мам, я и, может быть, Пэтти когда-нибудь».
«Мам, пожалуйста, не сердись, что я не сказала тебе раньше.
Ты всегда говоришь, что людей в беде бросать нельзя.
Пэтти пока не наша. Но я думаю, она могла бы ею стать.
Возможно, её снова куда-то переведут. Она делает вид, что ей всё равно, но это не так.
Я знаю правила. Я знаю, что я всего лишь ребёнок. Но разве мы не можем хотя бы попытаться спросить? Спросить, есть ли способ оставить её поближе?»
И ниже шла последняя строчка.
«Я знаю правила».
«Если что-то случится и я струшу, просто посмотри, как она ест, когда думает, что никто…»
Предложение обрывалось.
Никакого прощания. Никакого напоследок «Я люблю тебя».
— Она не дописала его, — прошептала я.
— Амелия говорила, что работает над чем-то важным. Она закопала это здесь, потому что боялась держать секреты от вас в доме.
Никакого напоследок «Я люблю тебя».
— Когда ты узнала, что оно всё ещё здесь?
Патриция посмотрела под ноги.
— Когда, Патриция?
— После похорон, — прошептала она.
— Ты раскопала его?
Она кивнула.
— Когда, Патриция?
— Ты прочитала письмо моей дочери и закопала его обратно в землю?
— Я испугалась.
— Испугалась? — Мой голос сорвался. — Оно было мне нужно. Мне нужны были её слова.
— Я знаю.
— Нет, ты не знаешь. Ты видела, как я мучаюсь догадками о том, что она пыталась сказать, а это лежало здесь?
— Мне нужны были её слова.
Патриция рухнула на колени.
— Я думала, вы возненавидите меня.
— За что?
— За то, что именно из-за меня она обо всём этом спрашивала.
Я уставилась на неё.
— К тому моменту я была для вас всем, что у вас осталось, — всхлипывала она. — Я думала, вы решите, что я всё подстроила. Будто я пришла в ваш дом и ждала, пока место Амелии освободится.
— Я думала, вы возненавидите меня.
Я была вне себя от гнева.
А потом мой взгляд упал на синюю ручку Амелии.
«Мам, я и, может быть, Пэтти когда-нибудь».
Амелия видела эту девочку насквозь. Её страх. Её голод. То, как она всегда ждала подвоха и отвержения.
Я посмотрела на Патрицию.
Я была в гневе.
— Ты была неправа, скрывая это от меня.
— Я знаю.
— Мне жаль, — прошептала Патриция.
— Я зла, — сказала я. — И мне больно.
Она кивнула, заплакав ещё сильнее.
— И мне больно.
— Но Амелия не ошиблась насчёт тебя.
Патриция подняла голову так, будто боялась поверить этим словам.
Я опустилась на колени в грязь, оказавшись достаточно близко, чтобы она чувствовала моё присутствие.
— Ты не Амелия, — сказала я. — Ты никогда не станешь Амелией. И ты не занимаешь её место.
Я прижала письмо дочери к груди.
— Ты никогда не станешь Амелией.
— Любовь — это не единственный стул за столом, — произнесла я. — Если кто-то садится рядом, моя дочь от этого не исчезает.
Тут Патриция окончательно сломалась, закрыв рот рукой.
Я не бросилась утешать её сразу. Сперва я дала этой правде просто прозвучать.
Затем встала.
— Вымой руки, — сказала я. — Нам нужно сделать несколько звонков.
Его глаза расширились. — Вы выгоняете меня?
— Любовь — это не единственный стул за столом.
— Нет. Я собираюсь убедиться, что Амелия была не последней, кто пытался тебе помочь.
Два дня спустя я сидела на заседании комиссии по пересмотру дела, сжимадя в руках письмо Амелии. Патриция и шериф Уокер сидели рядом со мной.
Я подвинула исписанный листок из блокнота через стол.
— Она записала три даты, — сказала я. — Она приходила просить о помощи.
Социальный работник сглотнул. — У неё не было назначено.
— Она приходила просить о помощи.
— Ей было 16.
Шериф Уокер подался вперёд. — Она пыталась поговорить со взрослым до того, как потеряла сознание. Это совершенно очевидно.
— Моя дочь не должна была оказаться единственным человеком в этой комнате, которого волновало, где будет спать ребёнок в следующем месяце.
Патриция заплакала.
— Ей было 16.
Я взяла её за руку под столом.
— Я здесь не для того, чтобы мстить, — сказала я. — Я здесь потому, что Амелия не успела договорить. Поэтому спрашиваю я.
В конце концов они согласились вынести вопрос о размещении Патриции на внеочередное рассмотрение на той же неделе.
В тот вечер мы с Патрицией стояли под липой.
— Мне стоило отдать вам письмо, — сказала она. — Я испугалась.
— Я здесь не для того, чтобы мстить.
— Я знаю.
— Но это не делает поступок правильным.
— Нет. Зато теперь мы можем говорить правду.
— Ты всё ещё хочешь остаться здесь?
Я посмотрела на девочку, которую Амелия называла Пэтти.
— Я выбрала тебя ещё до того, как узнала про письмо, — ответила я. — Я не выгоняю тебя за то, что ты испугалась. Но мы больше никогда не будем прятать правду.
— Это не делает поступок правильным.
Её подбородок задрожал.
— Амелия правда хотела меня?
Я развернула фотографию.
— «Мам, я и, может быть, Пэтти когда-нибудь».
— Она хотела, чтобы мы спросили, — ответила я. — И я хочу, чтобы мы были вместе.
Когда Патриция шагнула ближе, я широко раскрыла объятия.
— Я хочу, чтобы мы были вместе.
Позже я вставила в рамку одну фразу из письма Амелии.
«Пэтти пока не наша. Но я denk, что она могла бы ею стать». (Примечание: «но я думаю, что она могла бы ею стать»)
Патриция заметила её перед уходом в школу.
— Амелии бы это понравилось, — сказала она.
«Пэтти пока не наша. Но я думаю, что она могла бы ею стать».
Это был первый раз, когда она произнесла имя Амелии без слёз в голосе.
Целый год я думала, что это дерево хранит страшный секрет.
Но на самом деле оно сберегло последнее незаконченное желание моей дочери.
И на этот раз я забрала его в дом.
Что ты думаешь об этом? Пожалуйста, оставь своё мнение в комментариях и поделись этой историей!Если бы вы могли дать один совет любому герою этой истории, какой бы это был совет? Давайте обсудим это в комментариях на Facebook.
